СИНТАКСИС

Примеры правописания сложносочинённого предложения

Упражнения к правилу

1. Пред ним широко река неслася; бедный чёлн по ней стремился одиноко.
2. По мшистым, топким берегам чернели избы здесь и там, приют убогого чухонца; и лес, неведомый лучам в тумане спрятанного солнца, кругом шумел.
3. Уже было поздно и темно; сердито бился дождь в окно, и ветер дул, печально воя.
4. И грустно было ему в ту ночь, и он желал, чтоб ветер выл не так уныло и чтобы дождь в окно хлестал не так сердито...
5. Пред нею всё побежало; всё вокруг вдруг опустело - воды вдруг втекли в подземные подвалы, к решёткам хлынули каналы, и всплыл Петрополь, как тритон, по пояс в воду погружён.
6. Вода сбыла, и мостовая открылась, и Евгений мой спешит, душою замирая, в надежде, страхе и тоске к едва смирившейся реке.
7. Евгений смотрит: видит лодку; он к ней бежит, как на находку; он перевозчика зовёт - и перевозчик беззаботный его за гривенник охотно чрез волны страшные везёт.
8. И вот бежит уж он предместьем, и вот залив, и близок дом...
9. Ночная мгла на город трепетный сошла; но долго жители не спали и меж собою толковали о дне минувшем.
10. На крыльце с подъятой лапой, как живые, стояли львы сторожевые, и прямо в тёмной вышине над огражденною скалою кумир с простертою рукою сидел на бронзовом коне.
11. Чело к решётке хладной прилегло, глаза подёрнулись туманом, по сердцу пламень пробежал, вскипела кровь.
12. Иногда причалит с неводом туда рыбак, на ловле запоздалый, и бедный ужин свой варит, или чиновник посетит, гуляя в лодке в воскресенье, пустынный остров.
(А. С. Пушкин, Медный всадник.)
    Но вот передовые облака уже начинают закрывать солнце; вот оно выглянуло в последний раз, осветило страшно мрачную сторону горизонта и скрылось. Вся окрестность вдруг изменяется и принимает мрачный характер. Вот задрожала осиновая роща; листья становятся какого-то бело-мутного цвета, ярко выдающегося на лиловом фоне тучи, шумят и вертятся; макушки больших берёз начинают раскачиваться, и пучки сухой травы летят через дорогу. Стрижи и белогрудые ласточки, как будто с намерением остановить нас, реют вокруг брички и пролетают под самой грудью лошадей; галки с растрёпанными крыльями как-то боком летают по ветру; края кожаного фартука, которым мы застегнулись, начинают подниматься, пропускать к нам порывы влажного ветра и, размахиваясь, биться о кузов брички. Молния вспыхивает как будто в самой бричке, ослепляет зрение и на одно мгновение освещает серое сукно, басон и прижавшуюся к углу фигуру Володи.
(Л. Н. Толстой, Отрочество.)
    Скоро приятели освоились с потёмками и стали различать силуэты высоких сосен и телеграфных столбов. С московских вокзалов доносились изредка свистки, и жалобно гудели проволоки. Самая же роща не издавала ни звука, и в этом молчании чувствовалось что-то гордое, сильное, таинственное, и теперь ночью казалось, что верхушки сосен почти касаются неба. Приятели отыскали свою просеку и пошли по ней. Было тут совсем темно, и только по длинной полосе неба, усеянной звёздами, да по тому, что под ногами была утоптанная земля, они знали, что идут по аллее. Шли рядом молча, и обоим чудилось будто навстречу им идут какие-то люди. [...]
    Когда вышли к заставе, на небе чуть брезжило. Продолжая молчать, Ярцев и Кочевой шли по мостовой мимо дешёвых дач, трактиров, лесных складов; под мостом соединительной ветви их прохватила сырость, приятная, с запахом липы, и потом открылась широкая длинная улица.
(А. П. Чехов, Три года.)
    НА ЛОДКАХ В МОРЕ.
    Около полудня мы прошли мыс Аку. До следующего мыса Успения - конечного пункта сегодняшнего нашего плавания - недалеко, но надо было торопиться. Тёмная полоска захватывала всё большее и большее пространство.
    Гребцы налегли на вёсла, и лодки пошли быстрее.
    Через полчаса ветер слегка пахнул в лицо, нос лодки начал хлюпать по воде, и тотчас по сторонам стали подниматься волны. Встречный ветер начал крепчать, и грести становилось труднее. Вскоре волны украсились белыми гребнями и начали захлёстывать лодку. Вот и мыс Успения. Ещё двести шагов - и мы в безопасности. Люди употребляли все усилия, чтобы скорее пройти это небольшое расстояние. [...]
    Я взглянул на Савушку, но на лице его не прочесть ни беспокойства, ни тревоги. Наконец, мы поравнялись с мысом, и вдруг глазам нашим представилось удивительное зрелище: большой разбитый пароход был около самого берега. Ещё несколько минут, ещё несколько ударов вёслами, и лодки подошли к разбитому судну и стали под его прикрытием с подветренной стороны. Пароход стоял носом к северо-востоку, несколько под углом к берегу, и под его защитой мы спокойно высадились на берег.
(По В. К. Арсеньеву, В горах Сихотэ-Алиня.)
    Раз, это было за Тереком, я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда. За мной неслись четыре казака; уж я слышал за собою крики гяуров, и передо мною был густой лес. Прилёг я на седло, поручил себя Аллаху и в первый раз в жизни оскорбил коня ударом плети.
    Как птица, нырнул он между ветвями; острые колючки рвали мою одежду, сухие сучья карагача били меня по лицу.[...]
    Лучше было бы мне его бросить у опушки и скрыться в лесу пешком, да жаль было с ним расстаться. [...] Несколько пуль провизжало над моей головою; я уж слышал, как спешившиеся казаки бежали по следам... Вдруг передо мною рытвина глубокая; скакун мой призадумался - и прыгнул. Задние его копыта оборвались с противного берега, и он повис на передних ногах. Я бросил поводья и полетел в овраг; это спасло моего коня: он выскочил. Казаки всё это видели, только ни один не спустился меня искать: они, верно, думали, что я убился до смерти, и я слышал, как они бросились ловить моего коня.
(По М. Ю. Лермонтову, Герой нашего времени.)
    Тройка выехала из города. Теперь уже по обе стороны видны были только плетни огородов и одинокие вётлы, а впереди всё застилала мгла. Здесь на просторе полумесяц казался более и звёзды сияли ярче. Но вот пахнуло сыростью; почтальон глубже ушёл в воротник, и студент почувствовал, как неприятный холод пробежал сначала около ног, потом по тюкам, по рукам, по лицу. Тройка пошла тише; колокольчик замер, точно и он озяб. Послышался плеск воды, и под ногами лошадей и около колёс запрыгали звёзды, отражавшиеся в воде.
    А минут через десять стало так темно, что уж не было видно ни звёзд, ни полумесяца. Это тройка въехала в лес. Колючие еловые ветви то и дело били студента по фуражке, и паутина садилась ему на лицо. Колёса и копыта стучали по корневищам, и тарантас покачивался, как пьяный.
(А. П. Чехов, Почта.)
        Нева всю ночь
Рвалася к морю против бури,
Не одолев их буйной дури...
И спорить стало ей невмочь...
Поутру над её брегами
Теснился кучами народ,
Любуясь брызгами, горами
И пеной разъярённых вод.
Но силой ветров от залива
Переграждённая Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею
Всё побежало; всё вокруг
Вдруг опустело - воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решёткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь, как тритон,
По пояс в воду погружён.
(А. С. Пушки н, Медный всадник.)
    В окне приказчика потушили огонь, на востоке, из-за сарая, зажглось зарево поднимающегося месяца, зарницы всё светлее и светлее стали озарять заросший цветущий сад и разваливающийся дом, послышался дальний гром, и треть неба задвинулась чёрною тучею. Соловьи и птицы замолкли. Из-за шума воды на мельнице послышалось гоготание гусей, а потом на деревне и на дворе приказчика стали перекликаться ранние петухи, как они обыкновенно раньше времени кричат в жаркие грозовые ночи. [...]
    Чёрная туча совсем надвинулась, и стали видны уже не зарницы, а молнии, освещавшие весь двор и разрушающийся дом с отломанными крыльцами, и гром послышался уже над головой. Все птицы притихли, но зато зашелестели листья, и ветер добежал до крыльца, на котором сидел Нехлюдов, шевеля его волосы. Долетела одна капля, другая, забарабанило по лопухам, железу крыши, и ярко вспыхнул весь воздух; всё затихло, и не успел Нехлюдов сосчитать три, как страшно треснуло что-то над самой головой и раскатилось по небу.
(Л. Н. Толстой, Воскресение.)
    ПУСК ГИДРОСТАНЦИИ.
    И вот на шлюзе звонко загремела цепь лебёдки, и вода с глухим ворчанием ворвалась в горловину трубы, ударила в лопасти турбины, и в машинном отделении робко вспыхнул свет. Теперь в окна было видно, как вращался маховик турбины, как Виктор ходил вокруг машины, то прислушиваясь, то наклоняясь, как бы тихонько о чём-то спрашивая турбину. И когда небольшая кучка мужчин, где были Сергей и Кондратьев, направилась к дверям гидростанции, толпа умолкла: все поняли,что вот и наступило то, чего так все ждали. [...]
    Блеснули ножницы. Сергей перерезал ленточку. Ирина включила рубильник, и в ту же секунду ослепительное зарево раздвинуло темноту, и вокруг домика стало светло, как днём. [...] Ирина включила ещё один рубильник - свет рванулся в станицу, и тут собравшиеся увидели Усть-Невинскую в таком красивом и ярком наряде, в каком её никогда не видели. Над Усть-Невинской полыхали огни, искрясь и вспыхивая, озаряли бархатную зелень садов, освещали площадь, улицы и переулки; лампочки горели и на столбах и ярко светились в окнах хат.
    - Третий! - крикнул Виктор.
    Ирина включила и третий рубильник. Тогда зарево, похожее на восход солнца, от Усть-Невинской перекинулось в степь и поднялось в той стороне, где лежали станицы Белая Мечеть, Краснокаменская, Родниковская, Яман-Джалга, и казалось людям- огни озаряют то прекрасное будущее, куда лежат их дороги.
    (С. Б а б а е в с к и й, Кавалер Золотой Звезды.)
    Скоро приятели освоились с потёмками и стали различать силуэты высоких сосен и телеграфных столбов. С московских вокзалов доносились изредка свистки, и жалобно гудели проволоки. Самая же роща не издавала ни звука, и в этом молчании чувствовалось что-то гордое, сильное, таинственное, и теперь ночью казалось, что верхушки сосен почти касаются неба. Приятели отыскали свою просеку и пошли по ней. Было тут совсем темно, и только по длинной полосе неба, усеянной звёздами, да по тому, что под ногами была утоптанная земля, они знали, что идут по аллее. Шли рядом молча, и обоим чудилось будто навстречу им идут какие-то люди. [...]
    Когда вышли к заставе, на небе чуть брезжило. Продолжая молчать, Ярцев и Кочевой шли по мостовой мимо дешёвых дач, трактиров, лесных складов; под мостом соединительной ветви их прохватила сырость, приятная, с запахом липы, и потом открылась широкая длинная улица.
    (А. П. Чехов, Три года.)
JoomShaper
<