СИНТАКСИС

СЛОЖНОПОДЧИНЁННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Примеры постановки запятых для отделения придаточных обстоятельственных предложений

Упражнения к правилу

1. На сердце у него [Макара] становилось тяжело, потому что он вспомнил вдруг всю свою жизнь до последних подробностей.
2. Бор волновался вокруг сторожки, как расходившееся море; тёмные вершины колыхались, как гребни волн в грозную непогоду.
3. Хотя я не раз видел прежде Захара и Максима, но теперь взглянул на них с особенным интересом.
4. Солнце встало уже над лесами и водами Ветлуги, когда я, пройдя около пятнадцати вёрст лесными тропами, вышел к реке и тотчас же свалился на песок.
5. Шаги на той стороне стихли, но когда мы подъехали к броду, на тёмной реке послышалось шлёпанье и появились какие-то силуэты.
6. Несмотря на то, что все окна были занесены снегом, я чувствовал, что день стал светлее вчерашнего.
7. По мере того как мы медленно и с задержками подвигались к югу, зима всё крепла.
8. Сычи кричали так пронзительно и звонко, что от криков проклятой птицы даже у бесстрашного кузнеца сжималось сердце.
9. Если маленькая сестрёнка ещё не спала в соседней комнате в своей качалке, я подходил к ней.
10. Мы миновали крутые обвалы, так как Валёк знал более удобную дорогу.
(Из произведений В. Г. Короленко.)
    Третий день уже сеет ветер осиной, а земля без устали требует всё больше и больше семян. Между маленькими осинками скоро начнётся борьба: корнями - за землю и ветвями - за свет. Осинник начинает прореживаться, и когда достигает высоты роста человека, заяц тут начинает ходить и гложет кору. Когда поднимается светолюбивый осиновый лес, под его пологом, прижимаясь робко к осинкам, пойдут ели теневыносливые, мало-помалу обгонят осины, задушат своей тенью светолюбивое дерево с вечно трепещущими листьями. [...]
    Когда погибнет весь осиновый лес и на его месте завоет зимний ветер в еловой тайге, одна осина где-нибудь в стороне на поляне уцелеет, в ней будет много дупел, узлов, дятлы начнут долбить, скворцы поселятся в дуплах дятлов, дикие голуби, синички, белка побывает, куница. И когда упадёт это большое дерево, зайцы придут зимой глодать кору, за этими зайцами лисицы, - тут будет звериный клуб...
(М. Пришвин, Моя страна.)
    Между далью и правым горизонтом мигнула молния, и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на её краю висели большие чёрные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и левом горизонте. [...] Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки. Ветер со свистом понёсся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травой такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колёс. [...]
    Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнём; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку.
    Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потёмках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.
(А. П. Чехов, Степь.) 
    Как огромные черви, ползут локомотивы, влача за собой вагоны, крякают, подобно жирным уткам, рожки автомобилей, угрюмо воет электричество, душный воздух напоён, точно губка, влагой, тысячами ревущих звуков.
    Придавленный к этому грязному городу, испачканный дымом фабрик, он неподвижен среди высоких стен, покрытых копотью. На площадях и в маленьких скверах, где пыльные листья мертво висят на ветвях, возвышаются тёмные монументы. Их лица покрыты толстым слоем грязи, глаза их, когда-то горевшие любовью к родине, засыпаны пылью города. Эти бронзовые люди мертвы и одиноки в сетях многоэтажных домов. Они кажутся карликами в чёрной тени высоких стен, они заплутались в хаосе безумия вокруг них, остановились и, полуослеплённые, грустно, с болью в сердце смотрят на жадную суету людей у ног их. Люди, маленькие, чёрные, суетливо бегут мимо монументов, и никто не бросит взгляда на лицо героя. Ихтиозавры капитала стёрли из памяти людей значение творцов свободы.
    Кажется, что бронзовые люди охвачены одной и той же тяжёлой мыслью:
    - Разве такую жизнь я хотел создать?
    Вокруг кипит, как суп на плите, лихорадочная жизнь, бегут, вертятся, исчезают в этом кипении, точно крупинки в бульоне, как щепки в море, маленькие люди. Город ревёт и глотает их одного за другим ненасытной пастью.
(М. Горький, Город жёлтого дьявола.)
    О ТОВАРИЩЕСТВЕ.
    Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. Мы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Всё взяли басурманы, всё пропало, только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же, как и мы, земля наша!
    Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство, вот на чём стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества. Отец любит своё дитя, мать любит своё дитя, дитя любит отца и мать, но это не то, братцы: любит и зверь своё дитя! Но породниться родством по душе, а не по крови может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. [...]
    Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество.
(Н. В. Гоголь, Тарас Бульба.)
    Обоз тронулся с места рано, потому что было не жарко, Егорушка лежал на тюке и дрожал от холода, хотя солнце скоро показалось на небе и высушило его одежду, тюк и землю. Едва он закрыл глаза, как опять увидел Тита и мельницу. Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали, как на Егорушку с рёвом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками или же слышалось, как он тосковал: «Скушно мне!» Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со Своей улыбкой и с дрохвой1 счастливый Константин. И как все эти люди были тяжелы, несносны и надоедливы!
(Л. П. Чехов, Степь.) 
    Голодная волчиха встала, чтобы идти на охоту. Её волчата, все трое, крепко спали, сбившись в кучу, и грели друг друга. Она облизала их и пошла.
    Был уже весенний месяц март, но по ночам деревья трещали от холода, как в декабре, и едва высунешь язык, как его начинало сильно щипать. Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и всё думала о том, как бы дома без неё кто не обидел волчат. Запах человеческих и лошадиных следов, пни, сложенные дрова и тёмная унавоженная дорога пугали её; ей казалось, будто за деревьями в потёмках стоят люди и где-то за лесом воют собаки.
    Она была уже не молода, и чутьё у нее ослабело, так что, случалось, лисий след она принимала за собачий и иногда даже, обманутая чутьём, сбивалась с дороги, чего с нею никогда не бывало в молодости. По слабости здоровья, она уже не охотилась на телят и крупных баранов, как прежде, и уже далеко обходила лошадей с жеребятами, а питалась одной падалью; свежее мясо ей приходилось кушать очень редко, только весной, когда она, набредя на зайчиху, отнимала у неё детей или забиралась к мужикам в хлев, где были ягнята.
(Л. П. Чехов, Белолобый.)
    Казаки наши ехали бы, может, и далее, если бы не обволокло всего неба ночью, словно чёрным рядном, и в поле не стало так же темно, как под овчинным тулупом. Издали только мерещился огонёк, и кони, чуя близкое стоило, торопились, насторожа уши и вковавши очи во мрак. Огонёк, казалось, нёсся навстречу, и перед казаками показался шинок, повалившийся на одну сторону, словно баба на пути с весёлых крестин. В те поры шинки были не то, что теперь. Доброму человеку не только развернуться, приударить горлицы или гопака, прилечь даже негде было, когда в голову заберётся хмель. [...]
    Двор был уставлен весь чумацкими возами; под поветками [сараями], в яслях, в сенях, иной свернувшись, другой развернувшись, храпели, как коты. Шинкарь один перед каганцем нарезывал рубцами на палочке, сколько кварт и осьмух высушили чумацкие головы.
    Дед, спросивши треть ведра на троих, отправился в сарай. Все трое легли рядом. Только не успел он повернуться, как видит, что его земляки спят уже мертвецким сном. Разбудивши приставшего к ним третьего казака, дед напомнил ему про данное товарищу обещание. Тот привстал, протёр глаза и снова уснул. Нечего делать, пришлось одному караулить. Чтобы чем-нибудь разогнать сон, обсмотрел он возы все, проведал коней, закурил люльку, пришёл назад и сел опять около своих. Всё было тихо, так что, кажись, ни одна муха не пролетела.
(Н. В. Гоголь, Пропавшая грамота).
В парке было тихо, пустынно. Но особенно тихо было в здании школы, куда он [Сергей Тюленин] проник через окно, выдавленное днём. В здании школы было так тихо, что каждый его шаг, казалось, слышен был не только в здании, но и во всём городе. В высокие проёмы окон на лестнице вливался снаружи какой-то смутный свет. И когда фигура Серёжки возникла на фоне одного из этих окон, ему показалось, что кто-то, затаившийся в углу во тьме, теперь увидит и схватит его. Но он пересилил страх и вскоре очутился на своём наблюдательном пункте на чердаке.
    Некоторое время он посидел у оконца, сквозь которое теперь ничего не было видно, посидел просто для того, чтобы перевести дух. Потом он нащупал пальцами гвоздики, которые держали раму окна, отогнул их и тихо вынул раму. Свежий ветер пахнул на него, на чердаке всё ещё было душно. После темноты школы и особенно этого чердака он уже мог различать то, что происходило перед ним на улице. Он слышал движение машин по городу и видел движущиеся, приглушённые огни их фар. Непрерывное движение частей от Верхнедуванной продолжалось и ночью. Там, на всём протяжении дороги, видны были светящиеся в ночи фары. Некоторые машины двигались на полный свет, он вдруг вырывался из-за холма ввысь, как свет прожектора, далеко прорезая ночное небо.
(А. Фадеев, Молодая гвардия.) 

    Немало дней и ночей прошло с того времени, как Матвей Шульга был брошен в тюрьму, и он потерял счёт времени. [....]
    Костиевич с первого момента ареста не скрывал, что он человек партийный, коммунист, потому что скрывать это было бесполезно и потому что эта прямота и правда укрепляли его силы в борьбе с людьми, которые мучили его. Он только выдавал себя за человека обыкновенного, рядового. Но как ни глупы были люди, мучившие его, они по облику его и поведению видели, что это неправда. Они хотели, чтобы он назвал ещё людей, своих сообщников. [...] Они допрашивали Костиевича и били его, когда он выводил их из себя. [...]
    Но как ни терзали Костиевича и как ни долго это тянулось, Матвей Костиевич ничего не изменил в своём поведении. Он был так же независим, строптив и буен, и все очень утомлялись с ним, и вообще он причинял только одни неприятности.
    В то время, когда так непоправимо безнадёжно и мучительно однообразно протекала внешняя жизнь Костиевича, с тем большей силой напряжения и глубиною развёртывалась его жизнь духовная. Как все большие и чистые люди перед лицом смерти, он видел теперь и себя и всю свою жизнь с предельной, прозрачной ясностью, с необыкновенной силой правды.
(А. Фадеев, Молодая гвардия.)
JoomShaper
<