МОРФОЛОГИЯ

Примеры правописания правописания союзов и частиц с различными частями речи

Упражнения к правилу


    Но в них не видно перемены,
    Всё в них на старый образец:
    У тётушки княжны Елены
    Всё то же тюлевый чепец,
    Всё бе́лится Лукерья Львовна,
    Всё то же лжёт Любовь Петровна,
    Иван Петрович так же глуп,
    Семён Петрович так же скуп;
    У Пелагеи Николавны
    Всё тот же друг, мосьё Финмуш,
    И тот же шпиц, и тот же муж;
    А он, всё клуба член исправный,
    Всё так же сми́рен, так же глух
    И так же ест и пьёт за двух.
(А. С. Пушкин, Евгений Онегин.)
    Он бы [Захар] не задумался сгореть или утонуть за него [Обломова], не считая это подвигом, достойным удивления или каких-нибудь наград. Он смотрел на это, как на естественное дело, или, лучше сказать, никак не смотрел, а поступал так, без всяких умозрений.
    Теорий у него на этот предмет не было никаких. Ему никогда не приходило в голову подвергать анализу свои чувства и отношения к Илье Ильичу. [...]
    Захар умер бы вместо барина, считая это своим неизбежным и природным долгом, и даже не считая ничем, а просто бросился бы на смерть, точно так же, как собака, которая при встрече со зверем в лесу бросается на него, не рассуждая, отчего должна броситься она, а не её господин.
    Но зато, если б понадобилось, например, просидеть всю ночь подле постели барина, не смыкая глаз, и от этого бы зависело здоровье или даже жизнь барина, Захар непременно бы заснул. Наружно он не выказывал не только подобострастия к барину, но даже был грубоват, фамильярен в обхождении с ним, сердился на него, не шутя, за всякую мелочь и даже, как сказано, злословил его у ворот; но всё-таки этим только на время заслонялось, а отнюдь не умалялось кровное, родственное чувство преданности его не к Илье Ильичу собственно, а ко всему, что носит имя Обломова, что близко, мило, дорого ему. [... ] Захар любил Обломовку, как кошка свой чердак, лошадь - стойло, собака - конуру, в которой родилась и выросла.
(И. А. Гончаров, Обломов.)
    По видневшейся местами дороге за садом, не прерываясь, то медленно тянулись высокие скрипящие возы с снопами, то быстро, навстречу им, постукивали пустые телеги, дрожали ноги и развевались рубахи. Густая пыль не уносилась и не опускалась, а стояла за плетнём между прозрачною листвой деревьев сада. Подальше, на гумне, слышались те же голоса, тот же скрип колёс, и те же жёлтые снопы, медленно продвигавшиеся мимо забора, там летали по воздуху, а на моих глазах росли овальные дома, выделялись их острые крыши, и фигуры мужиков копошились на них. Впереди, на пыльном поле, тоже двигались телеги, и те же виднелись жёлтые снопы, и так же звуки телег, голосов и песен доносились издали. С одного края всё открытее и открытее становилось жнивьё с полосами полынью поросшей межи. Поправее, внизу, по некрасиво спутанному, скошенному полю виднелись яркие одежды вязавших баб, нагибающихся, размахивающих руками, и спутанное поле очищалось, и красивые снопы часто расставлялись на нём. Как будто вдруг на моих глазах из лета сделалась осень.
(Л. Н. То л с т о й, Семейное счастье.)
    И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн.
    Петя был музыкален, так же, как и Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла всё слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой.
    Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы, - но лучше и чище, чем скрипки и трубы, - каждый инструмент играл своё и, не доиграв ещё мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвёртым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались, то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное. [...]
    Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять всё соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн.
(Л. Н. Толстой, Война и мир.)
    Павел Петрович Кирсанов воспитывался сперва дома, так же как и младший брат его, Николай, потом в пажеском корпусе. Он с детства отличался замечательною красотой; к тому же он был самоуверен, немного насмешлив и как-то забавно-жёлчен. Он не мог не нравиться. Он начал появляться всюду, как только вышел в офицеры. Его носили на руках, и он сам себя баловал, даже дурачился, даже ломался, но и это к нему шло. Женщины от него с ума сходили, мужчины называли его фатом и втайне завидовали ему. Он жил, как уже сказано, на одной квартире с братом, которого любил искренне, хотя нисколько на него не походил.
    Николай Петрович прихрамывал, черты имел маленькие, приятные, но несколько грустные, небольшие чёрные глаза и мягкие жидкие волосы; он охотно ленился, но и читал охотно, и боялся общества.
    Павел Петрович ни одного вечера не проводил дома, славился смелостью и ловкостью (он ввёл было гимнастику в моду между светской молодёжью) и прочёл всего пять шесть французских книг. На двадцать восьмом году от роду он уже был капитаном, блестящая карьера ожидала его. Вдруг всё изменилось.
(И. С. Тургенев, Отцы и дети.)
JoomShaper
<