СИНТАКСИС

ОБОСОБЛЕНИЕ ВТОРОСТЕПЕННЫХ ЧЛЕНОВ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Примеры правописания и постановки знаков препинания в предложениях с обособлением определений

Упражнения к правилу

1. По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью.
2. Илья Ильич, погружённый в задумчивость, долго не замечал Захара.
3. Если ему удавалось одолеть книгу, называемую статистикой, историей, политической экономией, он совершенно был доволен.
4. Голова его представляла сложный архив мёртвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или других истин, задач, положений.
5. Страстно преданный барину, он [Захар], однакож, редкий день в чём-нибудь не солжёт ему.
6. Никакими средствами нельзя было заставить его внести новую постоянную статью в круг начертанных им себе занятий.
7. Ленивый от природы, он [Захар] был ещё ленив и по своему лакейскому воспитанию.
8. Захар не вынес укора, написанного в глазах барина, и потупил свои глаза вниз, под ноги.
9. Верстах в пяти от Сосновки лежало сельцо Верхлёво, тоже принадлежавшее некогда фамилии Обломовых и давно перешедшее в другие руки, и ещё несколько причисленных к этому же селу, кое-где разбросанных изб.
10. Около чайного стола Обломов увидел живущую у них престарелую тётку.
11. Ему страсть хочется взбежать на огибавшую весь дом висячую галерею, чтобы посмотреть оттуда на речку.
12. Стук ножей, рубивших котлеты и зелень в кухне, долетал даже до деревни.
13. А ребёнок всё смотрел и всё наблюдал своим детским, ничего не пропускающим умом.
14. Снится ещё Илье Ильичу большая тёмная гостиная в родительском доме, с ясеневыми старинными креслами, вечно покрытыми чехлами, с огромным неуклюжим и жёстким диваном, обитым полинялым голубым бархатом в пятнах, и одним большим кожаным креслом.
15. Вошёл человек лет сорока, принадлежащий к крупной породе, объёмистый в плечах.
(И. А. Гончаров, Обломов.)
   Пройдя узкий и длинный коридор, имеющий вид какой-то змеиной лазейки и переполненный липкой грязью, мы очутились, наконец, у входа в высокую и тёмную пещеру. Неожиданность зрелища поразила меня. Мы были в мрачной и таинственной пагоде. Высокие своды пропадали в темноте; колонны, узорчатые, витые, целыми букетами поднимались кверху. Их расписала какими-то чудными иероглифами невидимая рука. Со сводов падали целыми десятками каменные и хрустальные свечи. Бесчисленные сталактиты, вылившиеся во всевозможные формы, порой чуть-чуть обрисовываются в голубоватом тумане.
   Тени, длинные, неуловимые, ползут по стенам широко и медленно и при нашем движении быстро перебегают, переплетаются, сливаются друг с другом.
(П. Чефранов.)
    Родина! Особенно звучит для меня это слово, полное глубокого смысла. Я вижу необъятные её поля, волнующиеся урожаем. Тёплый ветер пролетает над ними, поднимая цветочную пыль. Обширна и многообразна родившая нас страна. Неиссякаемы и полноводны реки, пересекающие пространства её. Обширны, зелены леса, высоки горы, блистающие вечными ледниками. Свет яркого солнца отражается в их снеговых вершинах. Широки знойные степи, непроходима глухая сибирская тайга, раскинувшаяся океаном. Многолюдны и многочисленны города, разбросанные в стране нашей. На многих языках говорят люди, населившие величественную эту страну. Просторны синие дали, звонки и чудесны песни живущего в ней народа.
    Вот я опять гляжу на небо, где летят на свою родину любимые мною вольные птицы. Я узнаю лебедей, их белые крылья, вытянутые длинные шеи. От края до края пересекли они страну, полнящуюся жизнью. И неудержимое желание странствовать вновь влечёт меня за ними на север.
(И. Соколов-Микитов, Весна на Чуне.)  
    КАБИНЕТ ПЛЮШКИНА.
    Он [Чичиков] вступил в тёмные, широкие сени, от которых подуло холодом, как из погреба. Из сеней он попал в комнату, тоже тёмную, чуть-чуть озарённую светом, выходившим из-под широкой щели, находившейся внизу двери. Отворивши эту дверь, он, наконец, очутился в свету и был поражён представшим беспорядком. Казалось, как будто в доме происходило мытьё полов и сюда на время нагромоздили всю мебель. На одном столе стоял даже сломанный стул и, рядом с ним, часы с остановившимся маятником, к которому паук уже приладил паутину. Тут же стоял прислонённый боком к стене шкаф, с старинным серебром, графинчиками и китайским фарфором. На бюро, выложенном перламутною [перламутровою] мозаикой, которая местами уже выпала и оставила после себя одни жёлтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплёте с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих ещё до нашествия на Москву французов.
(Н. В. Гоголь, Мёртвые души.)
    Братья должны были проехать через лес, чтобы подъехать к лугам. Сергей Иванович любовался всё время красотой заглохшего от листвы леса, указывая брату то на тёмную с тенистой стороны, пестреющую жёлтыми прилистниками, готовящуюся к цвету старую липу, то на изумрудом блестящие молодые побеги дерёв нынешнего года. Константин Левин не любил говорить и слушать про красоту природы. Слова снимали для него красоту с того, что он видел. Он поддакивал брату, но невольно стал думать о другом. Когда они проехали лес, всё внимание его поглотилось видом парового поля на бугре, где желтеющего травой, где сбитого и изрезанного клетками, где уваленного кучами, а где и вспаханного. По полю ехали вереницей телеги. Левин сосчитал телеги и остался довольным тем, что вывезется всё, что нужно, и мысли его перешли при виде лугов на вопрос о покосе. Он всегда испытывал что-то особенно забирающее за живое в уборке сена.
(Л. Н. Толстой, Анна Каренина.)
    Алексей с непокрытой головой, в клетчатой ковбойской рубахе с засученными до локтей рукавами и в бриджах, вправленных в сапоги, стоял на пригорке, поросшем орешником. Зачёсанные назад волосы его выцвели за лето и были почти пшеничного цвета, среди них потерялась седая прядь. Лицо, руки, шея стали темнокоричневыми. Алексей успел побриться, и по лицу его, свежему и юному, нельзя было предположить, что он давно уже не отдыхал по-человечески. От озерка лёгкий ветер приносил холодноватую сырость. Инженер поёживался и отмахивался от налетевших на него комаров и мошкары.
    Трактор, тарахтя, подтащил изготовленный заводом Терехова опрессовочный аппарат на железной раме. На его манометрах скрестились сейчас взгляды всех строителей нефтепровода... [...]
    Трубопровод тянули отсюда на тридцать километров, до самого пролива. Окинув мысленно сотни раз исхоженный им путь по трассе, Алексей подумал, что эти три десятка километров - только малая часть всего сооружения; он как-то особенно ясно осознал грандиозный масштаб строительства.
(В. Ажаев, Далеко от Москвы.)
    Все женщины казались ему красивыми, зелень деревьев поражала яркостью. Воздух был так свеж, что от него, как от хмеля, кружилась голова, и так прозрачен, что терялись перспективы, и казалось, протяни руку - и можно дотронуться до этих старых зубчатых, никогда не виденных им в натуре кремлёвских стен, до купала Ивана Великого, до громадной пологой арки моста, тяжёлым изгибом повисшей над водой. Томный, сладковатый запах, висевший над городом, напоминал детство. Откуда он? Почему так взволнованно бьётся сердце и вспоминается мать, не теперешняя, худенькая старушка, а молодая, высокая, с пышными волосами? Ведь они же с ней ни разу не бывали в Москве.
    До сих пор Мересьев знал столицу по фотографиям в журналах и газетах, по книгам, по рассказам тех, кто побывал в ней, по протяжному звону старинных курантов в полночь, проносящемуся над засыпающим миром, по пёстрому и яркому шуму демонстрации, бушевавшему в радиорепродукторе. И вот она перед ним раскинулась, разомлевшая в ярком летнем зное, просторная и прекрасная.
    Алексей прошёл по пустынной набережной вдоль Кремля, отдохнул у прохладного гранитного парапета, глядя в серую, затянутую радужной плёнкой воду, плескавшуюся у подножья каменной стены, и медленно стал подниматься на Красную площадь. Цвели липы. Среди асфальта улиц и площадей, в подстриженных кронах, желтевших нехитрыми, сладко пахнущими цветами, деловито гудели пчёлы, не обращая внимания ни на гудки проезжавших машин, ни на дребезжанье и скрежет трамваев, ни на жаркое, пахнущее нефтью марево, дрожавшее над раскалённым асфальтом.
(Б. Полевой, Повесть о настоящем человеке.)
JoomShaper
<