МОРФОЛОГИЯ

Примеры правописания деепричастия

Упражнения к правилу

    СКАЗКИ ПУШКИНА.
    Она [королева Марго] только рассмеялась, уходя за портьеру, где была её спальня, и вынесла оттуда маленький томик в переплёте синего сафьяна. [...]
    Это были поэмы Пушкина. Я прочитал их все сразу, охваченный тем жадным чувством, которое испытываешь, попадая в невиданно красивое место, - всегда стремишься обежать его сразу. [...]
    Пушкин до того удивил меня простотой и музыкой стиха, что долгое время проза казалась мне неестественной и читать её было неловко. Пролог к «Руслану» напоминал мне лучшие сказки бабушки, чудесно сжав их в одну, а некоторые строки изумляли меня своей чеканной правдой.
            Там, на неведомых дорожках,
            Следы невиданных зверей, - мысленно повторял я чудесные строки и видел эти, очень знакомые мне, едва заметные тропы, видел таинственные следы, которыми примята трава, ещё не стряхнувшая капель росы, тяжёлых, как ртуть. Полнозвучные строки стихов запоминались удивительно легко, украшая празднично всё, о чём говорили они; это делало меня счастливым, жизнь мою - лёгкой и приятной, стихи звучали, как благовест новой жизни. Какое это счастье - быть грамотным!
    Великолепные сказки Пушкина были всего ближе и понятнее мне; прочитав их несколько раз, я уже знал их на память; лягу спать и шепчу стихи, закрыв глаза, пока не усну.
(М. Горький, В людях.)
    ХУДОЖНИК И МЕДВЕДЬ.
    Из всего слышанного о белых медведях я особенно запомнил рассказ моего покойного друга, известного полярного путешественника, художника Н. В. Пинегина, некогда участвовавшего в экспедиции лейтенанта Седова к Северному полюсу.
    Однажды, работая над этюдом, увлёкшись, художник заметил подкрадывавшегося к нему большого медведя. Зверь, видимо, принимал его за особый вид тюленя и подкрадывался к добыче по всем правилам медвежьего охотничьего искусства. Он полз на брюхе, старательно укрываясь за выступавшими ледяными ропаками. [...] Увидев крадущегося зверя, стараясь не испугать его, художник положил палитру и взял в руки винтовку, с которой благоразумно не расставался.
    Чем ближе подползал, скрываясь за выступавшими льдинами, белый медведь, тем занятнее казалась художнику эта необычная охота.
    Подпустив зверя на верный выстрел, он спокойно выделил его в лоб между двух точек глаз и нажал спуск. Желавший полакомиться лёгкой добычей тридцатипудовый зверь остался на месте.
    - Я порядочно перебил на своём веку медведей, - рассказывал, вспоминая свои далёкие приключения, художник Пинегин, - а это была самая лёгкая и весёлая охота.
(И. Соколов-Микитов, Охотничьи рассказы.)
    Однажды в субботу, рано утром, я ушёл в огород Петровны ловить снегирей; ловил долго, но красногрудые, важные птицы не шли в западню; поддразнивая своей красотой, они забавно расхаживали по сребро́кованному насту, взлетали на сучья кустарника, тепло одетые инеем, и качались на них, как живые цветы, осыпая синеватые искры снега. Это было так красиво, что неудача охоты не вызывала досаду; охотник я был не очень страстный, процесс нравился мне всегда больше, чем результат; я любил смотреть, как живут пичужки, и думать о них.
    Хорошо сидеть одному на краю снежного поля, слушая, как в хрустальной тишине морозного дня щебечут птицы, а где-то далеко поёт, улетая, колокольчик проезжей тройки, грустный жаворонок русской зимы.
    Продрогнув на снегу, чувствуя, что обморозил уши, я собрал западни и клетки, перелез через забор в дедов сад и пошёл домой.
(М. Горький, Детство.)
    Передо мной развернулась широкая картина труда: весь каменистый берег перед бухтой был изрыт, всюду ямы, кучи камня и дерева, тачки, брёвна, полосы железа, копры для битья свай и ещё какие-то приспособления из брёвен, и среди всего этого сновали люди. Они, разорвав гору динамитом, дробили её кирками, расчищая площадь для линии железной дороги, они месили в громадных творилах цемент и, делая из него сажённые кубические камни, опускали их в море, строя оплот против титанической силы его неугомонных волн. Они казались маленькими, как черви, на фоне темнокоричневой горы, изуродованной их руками, и, как черви, суетливо копошились среди груд щебня и кусков дерева в облаках каменной пыли, в тридцатиградусном зное южного дня. [...}
    В одном месте кучка их, громко ухая, возилась с большим осколком горы, стараясь сдвинуть его с места, в другом подымали тяжёлое бревно и, надрываясь, кричали:
    - Бе-е-ри-и-и!.. По ломаной линии досок, набросанных тут и там, медленно двигалась вереница людей, согнувшись над тачками, нагружёнными камнем, и навстречу им шла другая с порожними тачками, шла медленно, растягивая одну минутку отдыха на две...
(М. Горький, Коновалов.)
    Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, всё более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз и, переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани.
    Две тройки были разгонные; третья тройка старого графа, с орловским рысаком в корню; четвёртая - собственная Николая, с его низеньким, вороным, косматым коренником. Николай в своём старушечьем наряде, на который он надел гусарский подпоясанный плащ, стоял в середине своих саней, подобрав вожжи.
    [...] Тройка старого графа, в которую сел Диммлер и другие ряженые, визжа полозьями, как будто примерзая на снегу, и побрякивая густым колокольцом, тронулась вперёд. Пристяжные жались на оглобли и увязали, выворачивая, как сахар, крепкий и блестящий лёд.
    [...] Выехав на торную, большую дорогу, примасленную полозьями и всю иссеченную следами шипов, видными в свете месяца, лошади сами собой стали натягивать вожжи и прибавлять ходу. Левая пристяжная, загнув голову, прыжками поддёргивала свои постромки. Коренной раскачивался, поводя ушами, как будто спрашивая: «Начинать или рано ещё?» Впереди, уже далеко отделившись и звеня удаляющимся густым колокольцом, ясно виднелась на белом снегу чёрная тройка Захара.
(Л. Н. Толстой, Война и мир.)
JoomShaper
<